Но прежде чем приступить к рассказу, заглянем в трактат XVII века. Его безымянный автор жалуется: «Ворожба часто совершается с помощью восковых изображений; люди наносят таким образом тягчайшие раны друг другу... Этот вид колдовства весьма многообразен. Они делают восковую куклу, изображающую человека, которого хотят поразить своей неприязнью. Ставят эту фигурку на полено и стреляют в нее; для этого они всегда имеют при себе маленький лук. Стреляют они обычно по тем членам, которые им особенно нравятся. Попав стрелой в ту или иную часть, они тем самым поражают соответствующий орган своего врага».
Изготовление колдовских кукол и манипуляции с ними - один из древнейших и известнейших магических ритуалов. А кроме того, по мнению самих магов, и наиболее действенный. Куклы делались из самого разного материала - муки, воска, соломы, дерева и т.д. И использовались не только для того, чтобы вызвать болезнь или смерть недруга, но и в приворотной магии - чтобы добиться любви какого-то человека.
Способов извести врага существовало множество. Знаменитый Парацельс, врач, знаток магической медицины и оккультных наук, писал: «Тело сильно, но вера дважды сильна. И пусть этот пример будет тебе в назидание. Ты - материя телесная, видимая; но в тебе заключено еще одно начало - таинственное, незримое. В то самое время, когда тело твое действует, работает в тебе и другое, незримое начало. А потому знай: человек, сделав восковое изображение своего врага, нанес ему тягчайшие раны. А главное, не забывай, что это изображение имеет своим источником ту таинственную черту в человеке, о которой я говорил. Невидимый в тебе незримо поразил и поверг своего врага. То, что Господь допустил до этого, является лучшим подтверждением тех возможностей, которые мы заключаем в себе; но это нисколько не доказывает, что мы должны использовать все эти возможности. Кто делает это, тот искушает Бога; кто роковым образом пришел к этому - горе его душе! Так поступают все волхвы: они разрисовывают изображение человека на стене и вбивают в него гвоздь. То же совершает и их злая воля: она вбивает незримый гвоздь в таинственную природу врага. Господь! Не допусти до этого!»
Немецкий дореволюционный исследователь магии и оккультизма Ганс Фреймарк добавляет: для того чтобы усилить действие этих колдовских средств, восковые изображения подвергались крещению. При этом им давались те же имена, что носили и изображаемые куклами лица. Это «крещение» должен был совершить непременно священник, что и делали заблудшие сыны церкви за большие деньги.

Смерть фаворитки

Манипуляции с восковой куклой фигурировали и на знаменитом процессе, возбужденном против полковничьей вдовы, некой графини фон Нейтшюц. Она была матерью Сибиллы фон Нейтшюц, любовницы  курфюрста Иоганна Георга IV Саксонского. Сибилла родилась в 1675 году. Когда ей было всего тринадцать, она привлекла своей редкой красотой внимание всего двора Иоганна Георга III, отца своего будущего любовника. Многие знатные лица добивались ее руки, и Сибиллу чуть было не отдали благополучно замуж, как вдруг в ее доме появился красивый и молодой кронпринц, страстно влюбившийся в девушку. Это весьма не понравилось его родителям. Желая заставить сына забыть полковничью дочь, они вначале отправили его в дальнее и долгое путешествие, а затем  заставили принять участие в нескольких военных походах против Франции.
Неожиданно обстоятельства резко изменились - умер Иоганн Георг III. Молодой человек обрел полнейшую свободу и, не успев еще вполне устроиться в столице Саксонии - Дрездене, открыто объявил фроляйн Нейтшюц своей фавориткой. Тем не менее мать курфюрста убеждала сына жениться на выбранной ею вдове некоего маркграфа. Выбор пал на эту даму по трем причинам: она уже имела опыт семейной жизни, была полна достоинства и строгости. Правда, в отличие от Сибиллы не блистала красотой.
Брак этот в конце концов был заключен в 1692 году. Вопреки установившейся традиции церемония была лишена всякой торжественности и пышности. Тогда же разнесся слух, будто курфюрст удалил от себя любовницу, назначив ей солидное годовое содержание.
В действительности же дело обстояло иначе. Иоганн Георг просто сделал явные отношения тайными: его пламенная любовь к маленькой Сибилле отнюдь не угасала. Отправившись в очередной поход против Франции, курфюрст взял ее с собой. Спустя некоторое время Сибилла родила дочь. Это обстоятельство еще сильнее привязало к ней Иоганна Георга. 
Но честолюбивые замыслы молоденькой фаворитки простирались гораздо дальше обычной любовной связи. Она хотела, чтобы ей был пожалован княжеский титул; тем самым Сибилла приобрела бы возможность вступить в брак с курфюрстом. Однако этим мечтам не суждено было сбыться: красавица неожиданно заболела оспой и умерла в 1694 году. На похоронах ей были отданы княжеские почести и при благовесте всех церквей она была погребена в княжеской усыпальнице придворной церкви святой Софии в Дрездене.
Курфюрсту пришлось горевать недолго. Поскольку во время болезни он неотлучно находился у постели возлюбленной, то заразился и сам: его не стало через двадцать дней после смерти Сибиллы.

Следствие ведут знатоки

Вскоре после смерти курфюрста оказались известны факты, касавшиеся тайной деятельности Сибиллы и ее матери, всколыхнувшие всю Саксонию.  Обе они были изобличены в колдовстве и убийстве Иоганна Георга-старшего и планировании покушения на его сына.
В материалах дела графини фон Нейтшюц говорится, что, достав с помощью дочери несколько волосков с головы Иоганна Георга III, она смешала их с воском и сделала маленькую человеческую фигурку. Затем, проткнув ее булавкой, злодейка растопила изображение на магическом огне. Во время ритуала она призывала всяческие беды на голову курфюрста, препятствовавшего связи сына с Сибиллой. 
«Чтобы кости твои лишились мяса, чтобы внутренности твои испарились, чтобы ты погиб вскорости»,- читала Нейтшюц грозные заклинания и, похоже, добилась своего: через четыре дня после этого магического действа Иоганн Георг III скончался. При вскрытии трупа обнаружилось следующее: «Легкие отвердели; цвета они были фиолетового, смешанного с красным; в них не видно было ни одной кровинки. Сердце находилось почти в таком же состоянии, что и легкие; и в нем не видно было никаких, даже самых отдаленных, признаков крови».
В доме фон Нейтшюц был обнаружен и котел, под которым горел неугасимый огонь. В нем ведьма варила колдовские снадобья. Этим адским зельем ее дочка опаивала молодого курфюрста. В результате, «когда он в своей бесконечной любви припадал к устам супруги, его обжигал сильнейший огонь и в его душу проникали ужас и смятение. Но стоило ему приласкать Нейтшюц - злодейский огонь соразмерно падал и курфюрст предавался усладе и покою». 
Впрочем, этим проделки семейства фон Нейтшюц не ограничивались. Оказывается, по совету матери молодая фаворитка частенько угощала любовника паштетом, окропленным своей и материнской менструальной кровью. К тому же к левому ее колену постоянно был привязан маленький пучок волос, вырванных с лобка курфюрста. 
Обо всем этом рассказала на допросах с пристрастием мать Сибиллы. Тогда же тело ее несчастной дочки было эксгумировано: на шее следователи обнаружили ленту, сплетенную, предположительно, из волос Иоганна Георга-младшего. Эту находку тут же объявили чародейской и определили ее назначение - свести любовника в могилу. Зачем? Чтобы таким образом отомстить ему за неосуществленные мечты о троне и богатстве.
Откуда же у дам Нейтшюц взялись такие познания в практической черной магии? Дело оказалось в том, что близкой подружкой матери-колдуньи была известная ведьма Маргарита Бюрмейстерин. Она-то и руководила графиней и ее дочерью. Но фрау Нейтшюц, будучи дамой прозорливой, дабы увеличить шансы на успех, обзавелась еще одной помощницей - некой Краппин (так она значится в судебных материалах). Та изложила следствию свою версию колдовской подоплеки событий.
Молодой курфюрст, оказывается, вовсе не пылал пламенной страстью к Сибилле - то был просто очередной его роман. Он знал цену девушке, готовой отдаться любому, если в этом будет выгода. И в конце концов возжелал удалить Сибиллу от двора, но ему не дали сделать это, используя чародейство. Чтобы усилить его влияние, Краппин велела мамаше фон Нейтшюц принести ей несколько волос дочери и курфюрста. В старинной книге она прочитала: чтобы привязать мужчину страстной, пламенной любовью, его пассия должна начертать на своем теле определенные знаки. Колдунья переплела доставленные ей волосы, сожгла их и заостренной костью повешенного нарисовала эти знаки на предплечье Сибиллы. Кроме того, она давала фаворитке специальное зелье, которое та держала во рту, когда любовник ее целовал. Все это и послужило причиной того, что Иоганн Георг не в силах был с нею расстаться.
Краппин также призналась, что передавала Сибилле мешочки с колдовскими травами, которые та тайком зашивала в одежду любовника. Чародейские травы воскуривались и в апартаментах жены курфюрста, что тоже должно было привести его к неминуемому разладу с супругой.
Под занавес всей этой истории, когда Сибилла заболела и стало ясно, что она скоро умрет, Иоганну Георгу решили отомстить. Графиня положила в гроб дочери его портрет и волосы: в магии это, как известно, считается наивернейшим способом отправить человека в могилу. Обставлено все было, конечно, вполне невинно - графиня заявила, что хочет, чтобы с ее дочерью всегда были вещи, которые станут напоминать ее безутешной душе о любимом.
Несколько месяцев длилось следствие, и, наконец, последовал приговор: «Из всего обвинительного материала, собранного по этому делу, явствует с очевидностью, что одна подданная наша совершила неслыханное злодеяние против двух первых лиц нашей страны: курфюрста и супруги его. На основании этого против нее возбуждается преследование за посягательство на существующий строй и за оскорбление верховной власти. Да свершится над ней суд по всей строгости законов наших».
Графиню вновь подвергли пыткам, а затем отправили в темницу. Но, как это ни удивительно, уже через полтора года она вышла на свободу. После чего поселилась в имении сына, где и окончила свой бурный век.
Так история сохранила нам один из примеров использования черной магии. Было ли все здесь в точном соответствии со свидетельствами старинных манускриптов, или череда смертей в данном случае - простое стечение обстоятельств? Об этом рукописи умалчивают...

---

Мой милый и дорогой! Я так сильно тебя люблю, а ты так далеко от меня! Как мне обнять тебя? Я хочу, чтобы ты сказал мне, любишь ли ты меня так же, как я тебя. Ответь немедленно. Тысячи поцелуев...»
Бесхитростные строки эти написаны почти сто лет назад молоденькой сербской девушкой-католичкой Милевой Марич. В этом послании, обнажающем без всякой фальши искренность чувств человека, едва делающего первые шаги в самостоятельной жизни, в общем-то и нет ничего особо примечательного, что отличало бы его от миллионов подобных, которыми во все времена обменивались, да и в наши дни продолжают обмениваться влюбленные. Да и кто же в молодости не клялся в верности до гробовой доски? 

Вот разве что адресат письма, с содержанием которого вы познакомились, пожалуй, необычен. Хотя прежде, чем называть его имя, давайте припомним изречение одного из великих: «Меркою достоинства всякой женщины является мужчина, которого она любит».

Для Милевы Марич меркой ее достоинства оказался Альберт Эйнштейн.

Он родился 14 марта 1879 года в старинном немецком городе Ульм, название которого - пусть это вас не удивит - родственно нашему Ильменю («ульмус» по-латыни «вяз»). Его родители Германн и Паулина Эйнштейны были евреями, но ассимилировались и поэтому отправили мальчика в католическую начальную школу. Маленький Альберт почти не говорил до трех лет и даже в девять, как отмечают его биографы, «слабо вязал слова». После школы настал черед учиться в прусской гимназии, где учителя больше походили «на лейтенантов». Общение с пруссаками было настолько ужасным, что подросток, не выдержав, сбежал к родителям, к тому времени переехавшим в Милан. Окончив кантональную школу, он в 17 лет поступает в Цюрихский политехникум. Там произошла его встреча с симпатичной сербской девушкой по имени Милева.
Нет ничего неожиданного в том, что родители юного Альберта были категорически против этого мезальянса, имея на примете иной вариант. Ведь их сын вроде был влюблен в дочь шведского профессора, друга семьи Марию Винтелер. Но молодой Эйнштейн неожиданно порвал со шведкой.

Какая кошка пробежала между ними, известно лишь господу Богу. До нас дошла открытка с белградским штемпелем. Милева писала: «Благодарю вас за радость, которую Вы мне доставили нашей долгой прогулкой...» В этих словах она вся, как на ладони: провинциалка из Богом забытой страны, оказавшаяся вдруг в водовороте светской европейской жизни, скромная девушка, для которой свет сошелся клином на пухлощеком юноше с копной густых черных волос.

К тому же этот юноша неплохо читал стихи из библейской «Песни песней»: «О, юные груди, похожие на двух козлят, «двойни серны». О, живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями. Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти». Какая девушка на земле устоит пред такими речами?! Но и какой ученый, пусть даже начинающий, сможет устоять перед девушкой, которая в письмах, наряду с пламенными, разжигающими кровь признаниями, с полным знанием дела обсуждает теорию магнитных сил?! То, что так дорого Альберту, чему он посвящает себя полностью и целиком.

Однако в их отношениях наступает временный перерыв. Милева уезжает к себе домой, на Балканы. И лишь несколько месяцев спустя она решает возобновить свои занятия в политехникуме, испрашивая по этому поводу совет у Альберта. Что он ей посоветует? Да какой, к черту, совет. Это был глас судьбы: «Возвращайся сюда как можно быстрее».

И снова - уединенные прогулки по горным тропам, обмен книгами, обсуждение научных теорий. Теперь уже Альберт, отдыхая на пасхальных каникулах у матери и сестры, тоскует по своей Милеве: «Я с грустью вспоминаю, - пишет он в письме, - о днях нашей поэтической печали. Сидя часами около вас, моей очаровательной и прекрасной спутницы, я вдруг осознал нашу полную близость и невероятное родство наших душ и тел». И прощаясь, он не в силах сдержать свои чувства: «Дружески и более, ваш Альберт»...

---

Мастер детективного жанра Жорж Сименон, скончавшийся 4 сентября 1989 года, оставил состояние, оцениваемое в сотни миллионов долларов. Большая часть его завещана Дениз - второй жене Сименона, канадке по происхождению.
Спутница же последних лет жизни писателя итальянка Тереза, которая помогла ему, как он сам говорил, обрести «полную гармонию», получила в наследство домик в Лозанне, где они с Сименоном жили с 1973 года. В числе наследников были названы также три сына знаменитого бельгийца: Марк - кинорежиссер, Жан - продюсер и Пьер - студент.
В начале рабочего дня Сименон первым делом любовно и кропотливо затачивал два десятка карандашей, с которыми садился за очередную главу. Как только графит одного карандаша стирался, брался за другой. Точно так же он никогда не курил два раза подряд одну и ту же трубку, заготавливая заранее целый набор из своей коллекции, насчитывавшей более двухсот штук. Трубки набивались экзотическими смесями светлых тонов табака, изготавливаемых специально для него «Данхиллом». Дорожные справочники, географический атлас, карты железных дорог - все это помогало ему насыщать свою прозу реальными деталями и придавать романам завораживающую документальную достоверность.

Остальное (а точнее, самое главное) делали  вдохновение и талант. Создав собрание сочинений из более чем трехсот томов, Жорж Сименон стал, безусловно, одним из самых плодовитых авторов за всю историю литературы. Романы Сименона переведены на 55 языков и проданы во всем мире в количестве более полумиллиарда экземпляров.
Он обладал удивительным даром затрачивать на написание романа меньше времени, чем на его перепечатку. Ему, как правило, требовалось от трех до одиннадцати дней на одну книгу. К вечеру Сименон покрывал сплошной чернотой графита около сорока листов, а на следующее утро садился их перепечатывать, попутно редактируя и убирая лишнее.

Он писал без заранее составленного плана, изобретая интригу «по ходу дела», радуясь и зачастую удивляясь тем неожиданным поворотам мысли, в которые вовлекало его это творчество. На каком-то этапе герои нового романа начинали жить как бы своей собственной жизнью, и ему оставалось «всего лишь» описывать ее.

Своему любимому герою - комиссару Мегрэ - Сименон посвятил 76 романов и 26 рассказов. Писатель и комиссар полиции провели в неразлучной дружбе 44 года - начиная с романа «Петр-Латыш», увидевшего свет в 1928 году, и кончая последней книгой о доблестном комиссаре - «Мегрэ и господин Шарль». Приключения Мегрэ стали сюжетом для 14 кинофильмов и множества телевизионных передач.
Мегрэ появился не сразу. Сначала было десять лет работы журналистом и писателем «бульварного жанра», создавшим изрядное число небольших романов под доброй дюжиной псевдонимов. Микетт, Арамис, Жан дю Перри, Люк Дорсан, Жермен д’Антиб - гонорары за произведения всех этих «писателей» шли неизменно по одному адресу: Париж, площадь Вогез, 21. Жоржу Сименону.

В 1927 году он был уже известным писателем. Под псевдонимом Жорж Сим он наводнял редакции газет и журналов своими репортажами. В среднем он писал в день по 80 страниц и работал одновременно на шесть издательств. Когда один из его издателей задумал открыть новую газету, он сделал ставку на следующий рекламный трюк. Предполагалось, что за пять дней и за весьма кругленькую сумму на глазах у публики Жорж Сим напишет роман для новой газеты. С этой целью его посадят в специально сооруженную стеклянную клетку, где он будет строчить на пишущей машинке. Этот замысел еще задолго до воплощения настолько оброс слухами, что превратился в легенду: потом многие уверяли, что «своими глазами» видели Сименона в стеклянной клетке, с безумной скоростью барабанившего по машинке, хотя этой идее не суждено было осуществиться. Просуществовав несколько дней, новая газета обанкротилась.

В 1931 году появилась серия романов о Мегрэ. Сименон закатил тогда грандиозный банкет - «антропометрический бал». Приглашено было 400 гостей, однако праздновавших оказалось не менее тысячи, виски лилось рекой. В воображении обывателей этот «бал» перерос в невероятную оргию, и пресса с горечью писала о молодом авторе, который ради внимания публики готов на руках обойти вокруг Парижа.
Подобная репутация сложилась у Сименона к началу 1930-х годов, когда началась его настоящая писательская карьера. Теперь за каждого нового «Мегрэ» он получал вдвое больше, чем за пять-шесть «побочных» романов, которые и считал «настоящей литературой», но которые крайне скверно расходились. Казалось бы, он мог перевести дух, шлифовать и совершенствовать психологические рассказы, которыми, не в пример «Мегрэ», дорожил. Однако объем того, что он писал, нарастал как снежный ком: в 1938 году он умудрился опубликовать 12 романов - по одному в месяц. Привычный же его ритм - четыре-шесть книг в год. Но остановиться он не мог - просто не умел иначе. Его вторая жена Дениз описала этот процесс в своих мемуарах: будто робот, он часами сидел за машинкой, выдавая каждые 20 минут по странице. Без единой паузы, без сбоев. Книга рождалась в три, пять, одиннадцать, пятнадцать дней.

---

В судьбе Майи было немало взлетов, падений, горьких минут и ярких побед. Но никогда не была она обойдена любовью. Мужской, страстной и сильной любовью. Уже войдя в возраст, старея, Майя, хитровато прищурившись, говорила о своих бывших мужьях (официально их было четыре) и о бывших любимых: «Уходить - уходили. Но все меня помнят. Никто не забыл...»

Между тем Булгакова не была красавицей. Но в ее лице - особенном, странном, с высокими скулами, чувственным ртом и белозубой улыбкой - была некая тайна.

О кино она мечтала с малых лет. Родилась на Украине, где в городе Кременчуге, что близ Полтавы, война застала ее семью. Отец, кадровый военный, ушел на фронт. «Похоронка» пришла к его вдове в Иркутск, куда она эвакуировалась с тремя детьми. Из Иркутска семья Булгаковых вернулась в Краматорск. Мать вышла замуж, родилась сестра Вера. Майя, заканчивая школу, объявила, что учиться поедет в Москву, на актерский факультет ВГИКа.

В институтские годы она вышла замуж за красивого и талантливого студента операторского факультета Анатолия Ниточкина. Родилась дочь, ее назвали Зинаидой в честь матери Анатолия. Когда Зине исполнилось четыре месяца, Майя отвезла ребенка в Краматорск - ее ждали съемки. В Краматорске Зина прожила у бабушки почти 12 лет. Умерла Мария Яковлевна, мать Майи, и Зина приехала в Москву.

Брак с Анатолием Ниточкиным длился недолго. Оба работали на разных картинах, у обоих началась своя, отдельная жизнь. После развода Майя бурно наслаждалась обретенной свободой. Ее кооперативная квартира сверкала, блестела идеально вымытыми стеклами и полами. Когда Майе надо было как-то разрядить нервное напряжение (это случалось довольно часто), она бросалась мыть, стирать, гладить и постепенно успокаивалась. Только бы не сидеть без дела!

После фильмов «Вольница» и «Хождение по мукам» Булгакову в кинематографе уже знали. Ценили ее талант, говорили о ней. Но больших ролей не было. Она выступала с оркестром Утесова, с оркестром Олега Лундстрема как солистка, пела модные в то время эстрадные песни. В 1957 году она получила серебряную медаль на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. Другой такой лауреаткой стала Эдита Пьеха. Но Майя по-прежнему ждала ролей в кино.

В сущности, они были (эпизоды в экранизации «Воскресения» Толстого, в картине Герасимова «Люди и звери»). Но мало, мало, мало...

К тому времени в ее жизни появляется Алексей Габрилович. Сын классика отечественной кинодраматургии Евгения Габриловича, Алексей окончил сценарный факультет ВГИКа. Блистательный красавец и покоритель женских сердец. Умница, эрудит, очаровательный собеседник...

Майя Булгакова в дуэте с Алексеем Габриловичем была не просто ведущей. Это она обратила его взор на телевидение, в ту пору переживавшее свое становление. Майя подтолкнула Алексея к режиссуре в телевизионном документальном кино, где он позже стал одним из мэтров. Булгакова подсказывала ему сюжеты, но она же была и строгим судьей, когда оценивала фильмы Алексея Габриловича.

Их совместная жизнь не была мирным, тихим сосуществованием. Случалось, они расставались, чтобы снова соединиться.

К 1956 году Марк Бернес снялся сразу в двух фильмах: «Цель его жизни» и «Ночной патруль». В первом фильме он сыграл летчика, во втором - вора в законе по прозвищу Огонек. Этот детектив стал настоящим гвоздем сезона, заняв в прокате 3-е место, - его посмотрели более 36 миллионов зрителей. Немалая роль в этом успехе принадлежала Бернесу. Песня Огонька, написанная композитором Андреем Эшпаем, в исполнении популярного артиста стала шлягером. Правда, в дальнейшем она принесла актеру не только лавры, но и серьезную угрозу жизни. Об этой детективной истории стоит рассказать особо.

Она берет свое начало в городе Котласе, который в те годы был известен как крупный пересыльный пункт северо-восточных лагерей европейской части России. После разоблачения культа личности Сталина и передачи лагерей из ведения МВД в подчинение Министерству юстиции волна освобождений заключенных приняла массовый характер. Вместе с «политическими» на этой волне на свободу вышли и тысячи уголовников, которые использовали любые средства, чтобы оказаться на свободе. «Высшим пилотажем» считался побег, известный как «уйти за сухаря». Это значило побег из-под стражи с помощью подмены. Происходил такой побег внешне просто: большесрочник на пересылке предлагал другому зэку, которому оставалось сидеть немного, откликнуться вместо него при вызове на этап. Если это предлагал блатной или вор в законе, то отказать ему было рискованно, и подмена тут же осуществлялась. На сопроводительных документах менялись фотокарточки, и люди отправлялись в разные стороны.

Подобным образом осенью 1958 года на свободу вышел человек, в блатном мире известный под кличкой Лихой. И ничем бы не прославился этот вагонный ворюга, если бы на запасных путях железнодорожного вокзала в Котласе не сел он играть в буру с тремя бывшими зэками, освободившимися из лагеря вместе с ним.

Карточная игра для блатных - дело святое, не случайно колода карт на их языке именуется «библией». Играть в карты (или стирки) умел в те годы каждый уважающий себя блатной. Шулеры и виртуозы игры пользовались в преступной среде непререкаемым авторитетом. Карточный долг предполагал обязательность своего погашения в самый короткий срок, и, если это не происходило, задолжавший недолго оставался живым - любой урка обязан был его убить как нарушителя святого правила.

Каждый из четырех уголовников, садясь в вагоне за карты, прекрасно знал об этих «правилах», которые никогда заранее не оговаривались, а существовали как само собой разумеющиеся. Игра шла в течение нескольких часов и по накалу страстей не уступала любому спортивному состязанию. Другое дело, что ставки в этом соревновании были слишком высоки.

Когда под вечер Лихой выставил на кон последнее, что у него было, - золотые женские часики, которые увел прошлым днем у молоденькой студентки в привокзальном буфете, в глубине души он уже знал, что и эту ставку благополучно спустит в руки соперников. Есть у блатных такое свойство - заранее чувствовать наличие фарта или его отсутствие. Однако, как и всякий азартный игрок, остановиться и выйти из игры Лихой уже не мог. Поэтому, когда часы благополучно перекочевали в карман нового хозяина, Лихой внезапно пошел ва-банк - предложил играть «на пятого». Для рядового советского обывателя подобного рода игра была явлением неизвестным, хотя многие жители нашей необъятной страны в те годы сталкивались с ее последствиями. Выражалось это в следующем: проигравший в карты уголовник в последней ставке ставил на кон чужую человеческую жизнь (пятую по счету, если в игре участвовали четверо) и, проиграв кон вновь, шел исполнять святое правило - возвращать проигранное. Для этого использовался примитивный жребий - мелом рисовался крестик в местах большого скопления людей (на сиденье в транспорте, в кинотеатре и т.д.). 

Человек, севший на это меченое место, невольно становился приговоренным к смерти. Далее все было делом техники, а именно - техники владения ножом. И, как гласит народная молва, после широкой амнистии в 1953-1957 годах число убитых с помощью ножа рядовых граждан заметно выросло в сравнении с предыдущими годами. Среди тогдашних мальчишек была даже такая мода - ради смеха метить мелом сиденье в трамвае или автобусе и наблюдать, как шарахаются от этого места взрослые люди.

---

- Зачем ты пришла ко мне?
- Чтобы найти смысл жизни, гуру.
- А в чем ты видишь его сама?
- В спокойствии и уверенности.

- Ты хороша собой, и голос твой прекрасен... Но душа твоя находится во вражде с телом. Ибо две разные сущности живут в твоей земной плоти... Я прослушал твои песни и благодарю тебя за столь драгоценный подарок. Так вот: не в моем ашраме найдешь ты спокойствие. Возвращайся в твою страну и пой! Твое предназначение в том, чтобы дарить радость другим. Только тогда ты сможешь найти себя. Пой - и ты будешь счастлива!..

Возможно, она вспомнила этот разговор, ставя одну таблетку на другую и выстраивая «столбики» из них на ночном столике - как оловянных солдатиков на параде! Один, два, три... Когда этих «солдатиков» (в каждом по две пилюли мощного снотворного) стало пятьдесят четыре, по числу прожитых ею лет, она остановилась: «Достаточно!» Теперь оставалось лишь сделать макияж и надеть самое красивое платье - белое, в кружевах. И все, в путь! Завершится карьера певицы Далиды, а в книге записей актов гражданского состояния появятся строки о «кончине госпожи Иоланды Джилиотти». 

Зря, конечно, она пела в своей последней песне: «Я хочу умереть на сцене, при свете прожекторов». Уйти из жизни прямо со сцены - привилегия, доступная лишь гениям, скажем, Мольеру. Она же - простая, хрупкая женщина, у которой больше нет сил убеждать и себя, и других в обратном. Пора уходить!

Да, он был прав, этот индийский гуру: пока Далида пела, Иоланда молчала. Точнее, не имела права голоса - какой дурацкий каламбур! Но теперь, когда огни рампы Далиде заказаны, когда малейший свет причиняет ей адскую боль, Иоланда ожесточенно требовала своего: обыкновенная женщина мстила суперзвезде. А в доме, как нарочно, нет никого, кроме Раджи. «Эй, Раджа! Ко мне, сюда!» Тупорылый боксер-карлик ткнулся теплой мордой в ее колени. «Собачка моя, мы совсем одни с тобой на этом свете». Нет больше белокурой красавицы Далиды, осталась лишь Иоланда - постаревшая и полностью ослепшая женщина, без семьи, ребенка и любви. А значит, пора в поход, аптечные «солдатики»! Она налила в бокал «контрекса» - для поддержания веса эта минеральная вода самая лучшая, в ней почти нет калорий! - и сгребла в ладонь первую «шеренгу» таблеток. Уж на этот раз Далиде от Иоланды не отвертеться, как 20 лет назад!

Я отслужил на флоте 29 лет, был допущен не только к проверкам камбузов, но и к шифрдокументам и «ядерным кнопкам». И никогда, нигде не видел применения пресловутого брома в качестве сексуального противовеса.

Тем не менее тема «секс и моряки» для флота всегда была актуальной.

Длительный отрыв от берега, отсутствие женщин, скученность мужчин на судне и тяжкий физический труд, смертельная опасность и от стихии, и от врагов - все это совершенно объективно разрушает писаные и неписаные нормы морали гражданского общества. И не нами это подмечено. Так, в собственноручно написанном Петром I «Уставе Морском» (1726 г. издания) артикул 119, глава 16, книга 5 читаем: «Ежели кто отрока осквернит, или мужеложствует, оные имеют быть наказаны, ежели же насильством то учинено, тогда смертию, или вечно на галеру ссылкою наказать».

Артикул 120 такие же воспитательные меры предусматривал для тех, «кто женский пол изнасильствует». Артикулы 121 и 122 осуждали прелюбодеяния с «женками» и «девками», а вина сторон делилась поровну, но «для содержания матери и младенца» моряк должен был платить.

Вполне естественно, что никакие царские строгости и церковные увещевания победить природу человека не могли. И если плавсостав Российского флота хоть эпизодически, но бурно развлекался на берегу с проститутками, то высшие сословия чаще впадали в содомский грех. Есть масса публикаций о «голубых» пристрастиях самых высокопоставленных сановников империи. В царствование Николая I к ним относили князя А.А.Голицына, канцлера Н.П.Румянцева, графа С.С.Уварова...

К чести флотского дворянства следует заметить, что педерастов на флоте не жаловали, чтили  заветы государя Петра Алексеевича. Да и то сказать, до XX века петровский Устав изменялся лишь в отраслях тактических, навигационных и механических.

Но как бы там ни было, секс (а точнее, его последствия) оставался сильнейшей головной болью для командиров, лекарей и корабельных попов. Эта боль умножилась в середине XIX века, когда десятки русских кораблей стали годами бороздить океаны. Многомесячные плавания, досужая молва бывалых мореходов о сверхъестественных «сексуальных достижениях» Запада и Востока весьма стимулировали фантазии матросов и подвигали членов экипажей на физические апробации этих достижений.

Вот к чему это приводило. По докладу капитана I ранга Лихачева - командира эскадры, посетившей в 1860 году Шанхай, - «бесконтрольность за женщинами привела к самым ужасным последствиям в развитии сифилиса. Было решено сократить, а затем приостановить совсем сход людей на берег». В развернутом на берегу временном госпитале в Шанхае из 427 человек больных моряков эскадры 131 оказался сифилитиком. Для борьбы с этим злом был учрежден даже специальный гигиенический совет из командиров кораблей и корабельных врачей.

В период плавания в Атлантическом и Индийском океанах корветов «Новик», «Богатырь» и «Рында» в 1862 году число больных составило 656 человек, треть из них - венерические. Всплеск подобных недугов отмечался в 1863 году и на эскадре контр-адмирала Бреаса (фрегаты «А.Невский», «Полкан», «Генерал-Адмирал», «Илья  Муромец», «Олег», «Пересвет» и корвет «Сокол») во время плавания в Средиземном море. Кстати, интересно, что наибольшее количество «приветов Венеры» русским морякам принесли греческие путаны. 

---

Итак, на дворе 1957-й. Всего лишь четыре года прошло после смерти «отца народов», еще не отправили на покой самых верных его соратников, и уже схлынула первая волна, как потом говорили, раннего «реабилитанса», а вместе с ним и ранней оттепели, а у нас в 170-й школе в предновогодние дни проходит фестиваль. Это такой еще не виданный в советские времена праздник, который мы придумали накануне предстоящего в Москве Всемирного фестиваля молодежи и студентов. Его ждали тогда, будто второго пришествия, и кое-что в связи с этим позволяли.

Но того, что учинили мы с несколькими одноклассниками, позволить не могли и 20 лет спустя. Для вечернего концерта, на котором каждый старший класс должен был показать какой-нибудь номер, мы придумали свой - юмористический. Заключался он в следующем: на сцену перед занавесом выносили радиоприемник. И один из нас начинал привычно крутить его ручки, как бы настраиваясь на какую-нибудь джазовую волну. Сквозь привычный в эфире скрежет и вой вдруг донеслись первые такты «О, Сан-Луи!» - невероятно популярного тогда блюза. Затем поверх шума прозвучал голос, немного отстраненный, словно бы принадлежащий человеку, давно не говорившему по-русски:

- Внимание! Внимание! Говорит радиостанция «Свободная Школа»!

А эфир между тем выплескивал различные якобы разоблачительные сценки из школьной жизни, пародии на учителей, мнимо запретные и якобы анонимные интервью, записанные нами на громоздком, неподъемном студийном магнитофоне, который, обливаясь потом, мы приволокли на один вечер из квартиры Сандрика Светлова, сына автора «Гренады» Михаила Аркадьевича Светлова.

Дивясь сегодня своему вольномыслию (подзалететь тогда за так называемое политическое хулиганство ничего не стоило) и художественной нашей фантазии, я одновременно немного горжусь тем, как органически восприняли и продолжили мы, послевоенные десятиклассники, вековую традицию российского самодеятельного скоморошества, пародийного самодеятельного спектакля, известного под названием «капустник».

Нынешним молодым людям, читающим ежедневно честные свидетельства об ужасах тоталитаризма, трудно вообразить, что рядом с ними, в одних и тех же городах, а может, и на одних и тех же улицах, в самые неподходящие для веселья времена совершались эти самые непочтительные юмористические действа. Славились капустники актерские, студенческие, учрежденческие, школьные... При этом сами участники веселых игрищ вовсе не задавались вопросом: а почему, собственно, носят они такое не то огородное, не то гастрономическое название? 

Между тем теоретики театра по поводу происхождения всем и каждому в России понятного термина слегка расходятся во мнении. Одни полагают, что вызван он самою сутью зрелища: сценки, пародии, куплеты сменяют друг дружку будто листья, сдираемые с капустного кочана. Другие рассказывают о том, что еще в середине XIX века, собираясь во время Великого поста в доме великого актера Михаила Семеновича Щепкина, братья-комедианты любили повеселиться и посмешить друг друга импровизациями. Скоромного в эту пору есть не полагалось, наиболее аппетитным кушаньем считался капустный пирог. На него как бы и собирались, не придавая особого значения имитациям и розыгрышам. Тем не менее именно они сделались традицией русской богемы, окрестившей свой жанр в память о постном домашнем пироге капустником.

Склоняюсь к мысли, что неиссякаемый расцвет «капустного» лукавого творчества предопределен у нас в отечестве двумя свойствами национального характера. Во-первых, природным российским артистизмом. Изобразить, представить, передразнить, протащить - за этим у нас дело не станет, не заржавеет. Как говорится, к этому мы всегда готовы с дорогой душой. Нет компании или, как выражались недавно, коллектива, будь это хоть цех, хоть класс, хоть институтский отдел, хоть армейская рота, где не нашлось бы своего «артиста» (то есть балагура, острослова, трепача, шута), чей авторитет держится именно на способности поставить окружающий мир вверх ногами, вывернуть наизнанку. Сделать его явно абсурдным, преодолев тем самым внутренний абсурд.