Когда Евгения Нуянзина сделала полный шпагат на канате, натянутом под куполом цирка, мой сосед-зритель быстро выдохнул и снова напрягся. Теперь он затаил дыхание, ожидая окончания трюка: подъема эквилибристки с этого шпагата. Ведь без опоры подняться с тонкой проволоки и не потерять равновесие, не сорваться казалось непосвященному невозможным.

Но этот успешно сработанный трюк был только одной из «фишек» для проверки нервов и всплеска восторга публики, которые приготовил руководитель аттракциона «Морские забавы» Александр Иванов. Далее по сюжету на сценическом корабле появлялся Максим Боровиков. Поднявшись на мачту, он завязывал черной повязкой глаза и вступал на канат. Казалось, что такой вариант движения над манежем - предел возможностей артиста. Ан нет! Едва лишь Максим начал двигаться, в зале погасили свет, и только один луч высвечивал со спины фигуру эквилибриста, чтобы зритель видел каждое его движение.

Все вышеописанное - это школа Иванова. Думая о будущем, он включил в этот аттракцион молодых своих учеников. А еще недавно Александр делал все это сам, вместе с женой Татьяной - в прошлом мастером спорта по гимнастике. Тогда, работая в этом номере, она не только делала такой же шпагат под куполом. В прыжке с трамплина над канатом выполняла сальто и, образуя колонну из трех человек, приходила в плечи к Александру, стоявшему на проволоке. Теперь так работают ученики, но сам Александр до сих пор показывает над манежем экстра-класс, двигаясь по наклонному канату и при этом глядя только вверх, ритмично подкидывая головой резиновый мячик...

В каждом из жанров циркового искусства есть свои общепризнанные мировые короли. У канатоходцев это испанцы «Лос Кирос», виртуозная, прямо-таки фантастическая работа которых не раз оценивалась самыми высокими наградами и в Монте-Карло, и на многих других международных конкурсах, включая II Всемирный цирковой фестиваль в Москве. Так вот, когда после одного из выступлений Александру Иванову удалось поближе познакомиться и пообщаться с этими королями натянутой проволоки, они ему с уважением и без ложной подобострастности признались: «Мы многого из твоих трюков сделать не сможем».

В тот момент золотые канатоходцы лишь подтвердили известное многим ведущим зарубежным импресарио: трюки Иванова никто в мире повторить пока не может. Но есть же, наверное, секрет, который заставляет зрителей многих стран мира с замиранием сердца наблюдать за фейерверком мастерства и отваги под куполом цирка?

- Придется вас огорчить, потому что никаких особых секретов, в том числе и «магнитиков», как считают дилетанты, у нас нет, - улыбается в ответ на мой вопрос артист. - Просто в основу каждого без исключения номера мы закладывали его оригинальность. То есть что-то совершенно новое, необычное, на границе возможного. Если определить это, например, словами спортсменов, то надо выходить всякий раз на уровень мирового рекорда. А рекорды, как известно, это труд, труд и еще раз труд.

О том, как начиналась эта нелегкая дорога к вершинам мастерства, к признанию, Александр вспоминает, возвращаясь на сорок пять лет назад, когда его отец Михаил Александрович, народный артист Дагестана, заслуженный артист Российской Федерации создал свой первый номер. До этого обладавший прекрасными физическими данными, Михаил «заболел» манежем уже в детской цирковой школе, а потом начал работать в номерах «Акробаты с подкидными досками «Бено» (Шескины), «Эквелибристы на переходной лестнице» под руководством П.Шидловского, в «Партерном полете» С.Арнаутова. Но ему все время хотелось чего-то нового, движения не только вперед, но и выше. В прямом и переносном смысле. Так, после чистой акробатики он становится еще и канатоходцем в группе под руководством Я.Гаджикурбанова.

- Отец уже через двенадцать лет работы стал народным артистом Дагестана, - рассказывает Иванов-младший. 
- То, что он делал на манеже, повторить не мог никто. Представляете, идти по тросу и нести на плечах колонну из четырех человек!

Но этого ему стало мало, продолжает Александр. И тогда родился собственный номер «Перши на наклонном канате», который был подготовлен вместе с моей мамой Ниной Степановной из цирковой династии Островских. Мало того, что отец сделал в номере канат наклонным, то есть приходилось по нему идти либо в горку, либо под нее. Так он еще при этом ставил на лоб пятиметровый перш с партнершей-мамой, которая на его вершине делала копфштейн внутри кольца...

Вот в такую атмосферу неуемности и творческого поиска родителей погрузился 11-летний Саша, когда тоже начал работать на манеже. Надо сказать, что у родителей он учился не только стремлению к необычности, уникальности в работе. Они дали ему на всю жизнь закалку и опыт преодоления самых неожиданных препятствий не только на тросе, напоминавшем порой их собственные натянутые нервы. Например, когда родилась идея номера с наклонным канатом, руководство, да и многие коллеги сразу ополчились и единодушно говорили: «Ничего у вас не получится. Даже не пытайтесь!» В итоге - времени и места для репетиций не выделили, и пришлось за отдельную плату сторожу цирка, в обстановке почти секретной, отрабатывать трюки с пяти до семи утра ежедневно.

В нашей беседе Александр не случайно вспомнил о первых таких жизненных уроках. Ситуация почти полностью повторилась, когда они с отцом придумали аттракцион с медведями, который потом назвали «Морские забавы».

- Михаил Александрович сказал мне тогда: «Я хочу сделать еще один шаг в неведомое. Ведь животных-канатоходцев еще ни у кого не было», - вспоминает Александр. Начали думать, кого взять. 
Обезьяны, попугаи вроде ближе всего. Но тут вдруг моряки-дальневосточники попросили в период наших гастролей взять малыша медвежонка, которого удалось спасти во время лесных пожаров. Мать его погибла в огне, и нам предложили: «Возьмите в цирк, может, артистом у вас станет!»

Мы назвали его Чубчиком за забавный хохолок на лобастой голове. Кормили и возили с собой по городам на свои деньги. И, тоже секретно, репетировали. Каждый день после представлений натягивали ночью над ареной канат и учили медвежонка. Сначала высота была минимальная. Но задача ставилась конкретная: пройти канат от начала до конца.  На это требовалось иногда до 100 попыток. Постепенно, за два года упорного труда, достигли желаемого. Чубчик шел по канату на высоте десяти метров под куполом.

Этот аттракцион, которому в будущем году исполнится уже тридцать лет, так до сих пор никто в мире не смог повторить. Но справедливости ради надо сказать, что если бы не тогдашний директор Тульского цирка Дмитрий Калмыков и начальник главка Анатолий Колеватов, об этих морских медвежьих забавах никто так бы и не узнал. С медведями в цирке тогда работало много артистов, и они всеми возможными способами не допускали в свою нишу новичков. Даже самый авторитетный дрессировщик Борис Эдер, у которого медведи ходили по двум параллельным канатам, несмотря на хорошие отношения с Ивановым, отрицал саму возможность, что у «самозванцев» косолапые смогут работать на одной проволоке. Спасителем стал Дмитрий Иосифович. Увидев все, что придумали Александр и его отец, он в заявке на выступление написал: 
«Я чувствую, что вы это сделаете! Выпуск аттракциона берет на себя Тульский цирк».
- Мы пошли с этой бумагой к Колеватову, и тогда нам разрешили работать. Но - с трехмесячным испытательным сроком, - вспоминает Иванов.

- А как же удалось совершить то, что считалось невозможным? Ведь у вас действительно медведь сам идет по наклонному канату от одного края манежа до другого. При этом я не увидел, что делает он это из-под палки. По-моему, даже с каким-то удовольствием.

- Да, наши косолапые, можно сказать, ждут каждого выступления. Они знают, что мы к ним внимательно относимся, что в оплату за номер всегда получат вкусное угощение. Но вообще, конечно, бурый медведь - непростое животное. Каждое утро я прихожу к их клеткам и смотрю, как они себя чувствуют, какое у них настроение. То же самое и перед работой на манеже. Мы смотрим друг другу в глаза. Я должен увидеть, готов ли мой четвероногий артист к выполнению трюков, а он должен вспомнить, «кто в доме хозяин». Потому что хищник слушается только того, кто сильнее. Ну а затем, после «обмена любезностями», мы идем на арену.

- Но ваша нынешняя солистка - медведица Маша, весит 110 килограммов, а вы, уж извините, намного уступаете ей и в росте, и в весе. И все-таки животное вас слушается, причем работает часто даже без ваших команд.

- Дело не в росте и весе, хотя у меня действительно всего 64 килограмма. Главное в том, что мы партнеры, то есть работаем в одной связке. Это принцип взаимоотношений, которые медведь должен крепко усвоить. Конечно, не каждый из них способен к такому пониманию. Поэтому сейчас у меня шесть медведей, а с остальными претендентами, если с самого начала не складывалось,  мы прощались...

- Но ведь такой партнерский подход не родился сразу?

- Мы изучали опыт многих дрессировщиков. Что нравилось - перенимали, потом думали и добавляли свои наработки. Мне, например, нравится, как готовит зверей-подопечных Николай Павленко. Он никогда не сюсюкается со своими тиграми. Всегда держится с ними «на расстоянии». Как и он, мы пытаемся показать животных в их естественном состоянии. Зритель не должен, глядя на трюки, испытывать жалость к «замученным» зверям. Надо показывать в номере то, на что животное способно.

- Получается, что школа Иванова создана не только в эквилибристике на канате, но и в медвежьей дрессуре. Ваш взрослый сын, которого назвали в честь деда Михаилом, готов продолжать семейные традиции?

- К счастью, да. Он меня даже кое в чем обгоняет. На манеж, например, начал выходить с девяти лет. В одиннадцать стал первым из российских школьников, кто участвовал в международном конкурсе юных артистов в Монте-Карло. Тогда, в 1991 году, он показал номер «Жонглер на моноцикле и колесе», за что получил серебряный приз из рук самого князя Ренье III. Юрий Никулин после этого пригласил Мишу в свой цирк, и там мы вместе - дед, отец и сын - работали в одной программе. А сейчас у него также, наверное в силу нашей главной традиции, уникальный трюк: двигаясь на колесе по кругу, он жонглирует сразу семью мячами.

- И что же на «конвейере уникальности» в семье Ивановых сейчас?

- Мы подготовили новую программу «Под парусами», которая уже побывала в нескольких российских регионах. А на днях уезжаем на гастроли в Японию. Там мы бывали уже не раз, как, впрочем, и в Китае, в Южной Америке, в Австралии, почти во всех странах Европы. Не были только в США. Честно говоря, нас приглашали работать по контракту в ведущие мировые цирки. Но уезжать надолго не хотим. Здесь, в России, есть главное для работы. Мы не ограничены рамками договора: что можно, а чего нельзя. То есть простор для творчества, для нашей неугомонности остается.

Аркадий КАЗИМИРОВ

Яркую молнию на канадском острове Магдалены называют «элуаз». В 1993 году семеро выпускников Монреальского циркового училища, все уроженцы острова Магдалены, решили обосноваться в Квебеке и создать собственный цирковой театр, дав ему это броское название. Их целью было создание циркового представления, не похожего ни на какое другое: виртуозная техника должна идти рука об руку с поэтическим изображением мира, а веселье и радостный смех - с сильными и глубокими драматическими эмоциями.

И успех пришел к молодым циркачам, в Квебеке их представления стали любимым развлечением горожан - билеты покупали за месяц вперед. Свежесть, молодой задор, бурный темперамент - вот что было характерно для труппы «Элуаз». В 1997 году создатели молодежного цирка подготовили свою первую законченную и самодостаточную композицию «Эксцентрики». Это было совершенно необычное сочетание танцевальных, музыкальных и собственно цирковых номеров. Всего пятнадцать артистов - клоунов, жонглеров, воздушных и манежных акробатов - в сумасшедшем темпе развивали такой шквал бушующих событий и эмоций, что два с половиной часа представления пролетали как одно мгновенье. «Эксцентрики» были показаны более 550 раз дома и за границей, вызывая повсюду бурю оваций и восторг зрителей. Неизменным успехом пользовалась эта программа и на цирковых фестивалях в Шотландии, Израиле, Гонконге, Колумбии, Норвегии...

В дореволюционном цирке среди организаторов и арбитров чемпионатов борьбы был известен Алексей Сергеевич Кельцев. Москвич, атлет и борец, он обращал на себя внимание при выступлениях на ковре статной фигурой и красивым лицом. Обладая некоторой физической силой, Кельцев освоил технику французской борьбы.

Борцовские лавры ему давались, однако, туговато. В результате Кельцев скоро стал арбитром, причем в этом амплуа обнаружил разносторонние таланты.

В его группе было до трех десятков первоклассных борцов, а между ними такие короли ковра, как Заикин, Мартынов, Лацгальф, кавказский богатырь Медалаури, талантливый молодой атлет-сибиряк Дмитриев и другие.

Кельцев решительно сдал в архив такой устарелый реквизит, как поддевка и студенческая фуражка. Ежевечерне он появлялся перед строем борцов то во фраке, то в русском боярском костюме, то в черкеске с золотыми или серебряными газырями, с кинжалом и в белой папахе.

Выходил Кельцев перед началом схваток быстрой деловой походкой и, остановившись в центре ковра, отвешивал низкий поклон. Когда стихали аплодисменты, арбитр вытягивался во весь свой немалый рост и сочным баритоном начинал, словно читал театральный монолог:

- В организованном мной международном чемпионате...

К концу декларации он делал наполеоновский жест в сторону оркестра и патетически провозглашал:

- Пар-р-р-рад ал-л-л-ле!

И на арене появлялись борцы. Они шли гуськом в разноцветных профессиональных костюмах, а впереди, в черном трико, украшенный яркой лентой и замысловатыми орденами и медалями, выступал чемпион мира Иван Михайлович Заикин, восторженно приветствуемый зрителями.

Совершив круг почета, борцы вставали вдоль барьера арены; Кельцев приступал к представлению участников чемпионата. Понижая и повышая голос, с рокочущими модуляциями, жестикулируя, он так преподносил того или другого борца, что тот надолго, если не навсегда, запечатлевался в памяти зрителей. Стиль и изобретательность Кельцева в характеристиках были на самом деле неподражаемы.

Немало темперамента вкладывал Кельцев и в свое судейство. Переходя вместе с борющейся парой с места на место, держа на грациозном отлете руку со свистком, арбитр время от времени обменивался репликами с жюри или сдержанно, с утонченной вежливостью обращался к борцам:

- Александр Михайлович! Будьте добры - левую ногу... Да, да, именно левую! Вот так! Благодарю вас!

Реже он позволял себе подобный конферанс в отношении Заикина, который терпеть не мог его ламентаций. Едва услышав обращение: «Иван Михайлович, пожалуйста...», Заикин прекращал борьбу и громко говорил арбитру:

- Еще слово скажешь - с тобой бороться буду!

Зрители разражались смехом, а Кельцев отступал, с комическим ужасом поднимая обе руки кверху.
В свой бенефис Заикин выступал с силовыми номерами - со штангой и гирями, но самым замечательным было сгибание на шее двутавровой железной балки.

Второй по силе участник чемпионата - Александр Мартынов — также в свой бенефис показал незаурядное физическое достижение. Он держал, стоя на мосту, платформу с оркестром из десятка музыкантов, лежал на арене под широким помостом, по которому проезжал легковой автомобиль с четырьмя пассажирами...

Этот отрывистый, повелительный возглас был первым воспоминанием mademoiselle Норы из ее темного, однообразного, бродячего детства. И всегда вслед за этим криком вставали в памяти Норы холод нетопленой арены цирка, запах конюшни, тяжелый галоп лошади, сухое щелканье длинного бича и жгучая боль удара, внезапно заглушающая минутное колебание страха.
- Allez!.. [Вперед, марш! (фр.)]
В пустом цирке темно и холодно. Идет дневная работа. Посреди манежа стоит коренастый мужчина в цилиндре и с черными усами, тщательно закрученными в ниточку. Он обвязывает длинную веревку вокруг пояса стоящей перед ним крошечной пятилетней девочки, дрожащей от волнения и стужи. Громадная белая лошадь, которую конюх водит вдоль барьера, громко фыркает, мотая выгнутой шеей, и из ее ноздрей вылетают струи белого пара. Маленькая Нора слышит ее нервные движения и дрожит еще больше.
Две мощные руки обхватывают ее за талию и легко взбрасывают на спину лошади, на широкий кожаный матрац. Почти в тот же момент и стулья, и белые столбы, и тиковые занавески у входов - все сливается в один пестрый круг, быстро бегущий навстречу лошади.
Напрасно руки замирают, судорожно вцепившись в жесткую волну гривы, а глаза плотно сжимаются, ослепленные бешеным мельканием мутного круга. Мужчина в цилиндре ходит внутри манежа, держит у головы лошади конец длинного бича и оглушительно щелкает им...
- Allez!..
А вот она, в короткой газовой юбочке, стоит в электрическом свете под самым куполом цирка на сильно качающейся трапеции. На той же трапеции, у ног девочки, висит вниз головою, уцепившись коленями за штангу, коренастый мужчина в розовом трико с золотыми блестками и бахромой, завитой, напомаженный и жестокий.
Вот он поднял кверху опущенные руки, развел их, устремил в глаза Норы острый, прицеливающийся и гипнотизирующий взгляд акробата и... хлопнул в ладони. Нора делает быстрое движение вперед, чтобы ринуться вниз, прямо в эти сильные, безжалостные руки, но сердце вдруг холодеет и перестает биться от ужаса, и она только крепче стискивает тонкие веревки. Опущенные безжалостные руки подымаются опять, взгляд акробата становится еще напряженнее...
- Allez!..
Она балансирует на самом верху «живой пирамиды» из шестерых людей. Она скользит между перекладинами длинной белой лестницы, которую внизу кто-то держит на голове. Она перевертывается в воздухе, взброшенная наверх сильными и страшными, как стальные пружины, ногами жонглера в «икарийских играх». Она идет высоко над землей по тонкой, дрожащей проволоке, невыносимо режущей ноги...
- Allez!..
...Ей только что минуло шестнадцать лет, и она была очень хороша собою, когда однажды во время представления сорвалась с воздушного турника и, пролетев мимо сетки, упала на песок манежа. Ее тотчас же, бесчувственную, унесли за кулисы и там, по древнему обычаю цирков, стали изо всех сил трясти за плечи, чтобы привести в чувство.
Она очнулась и застонала от боли, которую ей причинила вывихнутая рука. «Публика волнуется и начинает расходиться, - говорили вокруг нее, - идите и покажитесь публике!..» Она послушно сложила губы в привычную улыбку, улыбку «грациозной наездницы», но, сделав два шага, закричала и зашаталась от невыносимого страдания.
Тогда ее насильно вытолкнули к публике.
- Allez!..
В этот сезон в цирке «работал» в качестве гастролера клоун Менотти: клоун-знаменитость, первый соло-клоун и подражатель в свете, всемирно известный дрессировщик, получивший почетные призы, и так далее, и так далее. На арене он фальшиво и претенциозно пел старые куплеты, или декламировал стихи своего сочинения, или продергивал Думу и канализацию, что, в общем, производило на публику впечатление напыщенного, скучного и неуместного кривляния. В жизни же он имел вид томно-покровительственный и любил с таинственным, небрежным видом намекать на свои связи с красивыми, страшно богатыми, но совершенно наскучившими ему графинями.
Когда, излечившись от вывиха руки, Нора впервые показалась в цирке, на утренней репетиции, Менотти задержал, здороваясь, ее руку в своей, сделал устало-влажные глаза и расслабленным голосом спросил ее о здоровье. Она смутилась, покраснела и отняла свою руку. Этот момент решил ее участь.
Через неделю, провожая Нору с большого вечернего представления, Менотти попросил ее зайти с ним поужинать в ресторан той великолепной гостиницы, где всемирно знаменитый, первый соло-клоун всегда останавливался.
Отдельные кабинеты помещались в верхнем этаже, и, взойдя наверх, Нора на минуту остановилась - частью от усталости, частью от волнения и последней целомудренной нерешимости. Но Менотти крепко сжал ее локоть. В его голосе прозвучала звериная страсть и жестокое приказание бывшего акробата, когда он прошептал:
- Allez!..
И она пошла... Она видела в нем необычайное, верховное существо, почти бога...
В течение года она ездила за ним из города в город. Она стерегла брильянты и медали Менотти во время его выходов, следила за его гардеробом, растирала на его физиономии кольдкрем и - что всего важнее - верила с пылом идолопоклонника в его мировое величие. Когда они оставались одни, он принимал ее страстные ласки с преувеличенно скучающим видом человека, пресыщенного, но милостиво позволяющего обожать себя.
Через год она ему надоела. Его расслабленный взор обратился на одну из сестер Вильсон, совершавших «воздушные полеты». Теперь он совершенно не стеснялся с Норой и нередко в уборной, перед глазами артистов и конюхов колотил ее по щекам за непришитую пуговицу. Она переносила это с тем же смирением, с каким принимает побои от своего хозяина преданная собака.
Наконец, Менотти прямо сказал Норе, чтобы она немедленно убиралась от него ко всем чертям. Она послушалась, но у самой двери номера остановилась и обернулась назад с умоляющим взглядом. Тогда Менотти быстро подбежал к двери, бешеным толчком ноги распахнул ее и закричал:
- Allez!..
Но через два дня ее, как побитую и выгнанную собаку, опять потянуло к хозяину. У нее потемнело в глазах, когда лакей гостиницы с наглой усмешкой сказал ей: «К ним нельзя-с, они в кабинете, заняты с барышней-с». Нора взошла наверх и безошибочно остановилась перед дверью того самого кабинета, где год тому назад она была с Менотти. Да, он был там: она узнала его томный голос, изредка прерываемый счастливым смехом рыжей англичанки. Она быстро отворила дверь.
Менотти, лежащий без сюртука на диване, и Вильсон с расстегнутым корсажем, запах духов, вина, сигары, пудры, - все это сначала ошеломило ее; потом она кинулась на Вильсон и несколько раз ударила ее кулаком в лицо. Та завизжала, и началась свалка...
Когда Менотти удалось с трудом растащить обеих женщин, Нора стремительно бросилась перед ним на колени и, осыпая поцелуями его сапоги, умоляла возвратиться к ней. Менотти с трудом оттолкнул ее от себя и, крепко сдавив ее за шею сильными пальцами, сказал:
- Если ты сейчас не уйдешь, дрянь, то я прикажу лакеям вытащить тебя отсюда!
Она встала, задыхаясь, и зашептала:
- А-а! В таком случае... в таком случае...
Взгляд ее упал на открытое окно. Быстро и легко, как привычная гимнастка, она очутилась на подоконнике и наклонилась вперед, держась руками за обе наружные рамы.
Глубоко внизу на мостовой грохотали экипажи, казавшиеся сверху маленькими, странными животными, тротуары блестели после дождя, в лужах колебались отражения фонарей. Пальцы Норы похолодели, и сердце перестало биться от минутного ужаса...
Тогда, закрыв глаза и глубоко переведя дыхание, она подняла руки над головой и, поборов привычным усилием свою слабость, крикнула, точно в цирке:
- Allez!..
Рассказ печатается с сокращениями.

Посетитель - директору цирка:
- Вам не нужны подражатели птиц?
- Извините, нет, у нас и своих таких много!
- Жаль, - сказал посетитель и вылетел через форточку.

Ребенок, вернувшись из цирка, делится впечатлениями с отцом:
- Папа, знаешь какое чудесное представление сегодня было? Там наездник прыгнул лошади на спину, потом пролез у нее под животом, потом уцепился за хвост, а потом вскочил ей на шею задом наперед!
- Ну и что тут особенного? Я тоже все это проделал, когда сел на лошадь первый раз...

Hа арену выводят свинью. Из-за кулис выскакивает мужик, на нем ватник, ушанка, тяжелые сапоги, он разбегается, на ходу кричит: «Парле ву франсе?» - и бьет свинью сапогом в бок.
Свинья: «Вииии-иии-ии-и!!!!!»
 

В дыму одичалых окраин,
Среди пустырей и полян –
Видение детского рая –
Огромный стоит балаган.

Потомок глухой Колизея!
Мы вежливо мимо пройдем.
Но жадно мальчишки глазеют,
Проткнув парусину гвоздем.

И так под заплатанной крышей
Оркестра гудят голоса,
Такие на пестрой афише
Заманчивые чудеса,

И люди в линялых ливреях
У входа так важно вросли,
Что, бросив окурки скорее,
Мы не устояли – вошли.

Плюются тромбоны по нотам,
И скрипки дрожит голосок,
И тленьем, навозом и потом
Утоптанный пахнет песок.

Так где-нибудь в чаще во мраке
Звериная пахнет нора...
А кто-то в малиновом фраке
Выкрикивает номера.

На розовом круглом колене
Наездница, хрипло крича,
Порхает по мягкой арене
Под выстрелы злые бича.

Приказчиков чувства волнуя,
Пустую улыбку храня,
Воздушные шлет поцелуи
С широкого крупа коня.

Растет в нас тревога глухая,
И странно сердца смущены,
Когда, допотопно вздыхая,
Прессуют опилки слоны.

Танцуют веселые кони,
Ломает себя акробат.
И публика плещет в ладони.
И клоунов щеки звенят.

Кровавые римские игры,
Всё так же пленяете вы.
Взвиваются легкие тигры.
Ревут золотистые львы.

А скрипка по-прежнему плачет.
И вот высоко-высоко
По скользким трапециям скачет
Красавица в черном трико.

И музыка в ужасе тает.
И, сделав решительный жест,
Красивое тело взлетает
На тонкий согнувшийся шест

И там выпрямляется гордо.
Дрожит и качается жердь...
С тупой размалеванной мордой
Под куполом носится смерть.

И звезды сияют сквозь дырки.
Мы смотрим наверх, не дыша.
И вдруг – в ослепительном 
цирке
Моя очутилась душа.

В нем ладаном пахнет, 
как в храме,
В нем золотом блещет песок
И, сидя на тучах, мирами
Румяный жонглирует Бог.

Летают планеты и луны,
Лохматые солнца плывут.
И бледные ангелы струны
На арфах расстроенных рвут.

Бесплатно апостолы в митрах
Пускают умерших в чертог.
Смеется беззвучно и хитро
Небесный бесплотный раек...

А здесь, на земле, мы выходим.
К трамваю бредем не спеша.
Зевнув, говорим о погоде.
И медленно стынет душа.

Бог изредка звезды роняет.
Крылатый свистит хулиган...
И темная ночь обнимает
Огромный пустой балаган.