Франсуа-Эжен Видок… Во времена Пушкина его имя было в России синонимом доносчика и шпиона. Во Франции он и по сей день почитается как основоположник сыскной науки, крупнейший детектив. Не случайно именно Видок был прообразом Вотрена в «Человеческой комедии» Бальзака и Жана Вальжана в «Отверженных» Гюго. Человек с тысячью лиц, он вдохновлял таких мастеров приключенческого жанра, как Александр Дюма-отец, Эжен Сю, не говоря уже о Марселе Аллене и Эмиле Сувестре, придумавших неувядаемого Фантомаса.

Франсуа-Эжен Видок родился 24 июля 1775 года в городе-крепости Аррас на севере Франции. «Он будет большим человеком, – молвила повивальная бабка, завидев крепкого, как грибок, и горластого, как молодой петушок, новорожденного сына булочника. Словно поняв сказанное, младенец умолк, преисполнившись важности. «О-ля-ля! – схватилась за голову видавшая виды старуха. – Да этот парень уже сейчас слишком умный».

Повитуха словно в воду смотрела! В тринадцать лет Франсуа-Эжен, рослый и сильный не по годам, пристрастился к вину, женщинам и карточным играм. Дважды он залезал в заветную кубышку, где отец хранил сбережения. В первый раз, узнав о краже, булочник простил непутевого отпрыска, а во второй – сам юный Видок не захотел возвращаться домой. Он задумал сбежать в Америку, поискать там счастья, но напоследок решил заглянуть в трактир «Золотой петух» – попрощаться с друзьями и подружками. Это его и погубило. Напившись, Франсуа-Эжен затеял драку, в которой его избили и обобрали до последней пуговицы. Да еще пригрозили: «Еще раз появишься – и твое тело с разбитым черепом найдут во рву…» Да, поиски счастья начинались у Видока с весьма извилистого пути!

Следующие два года Видок проработал в бродячем цирке, где вдохновенно изображал дикаря. В конце концов ему это наскучило, и он пошел рекрутом в армию.

В шестнадцать Франсуа-Эжен выглядел на все двадцать пять. Полковая жизнь ему нравилась, тем паче что обращаться со шпагой и рапирой научился он еще в Аррасе. Умение это частенько выручало: то и дело юный задира сражался на дуэлях. Был ранен, двух противников убил. Впрочем, в ту пору за дуэли по-настоящему не преследовали. Главное: Видок был исправным солдатом. И кто знает? – может быть, стал бы он потом, как Мюрат, сын трактирщика, маршалом императора. Но подвел взрывной характер: Видок поколотил своего капитана и угодил на три месяца под арест.

Общительный, уверенный в себе юноша быстро осваивается и в тюрьме. Особенно сближается с Себастьяном Буателем. Разоренный войной и революцией, этот добродушный крестьянин попал в каталажку за то, что собрал на чужом поле ведро опавших зерен. Предприимчивый Франсуа-Эжен изготовил фальшивый указ об освобождении бедолаги Буателя. Подделка раскрылась – и судьи вкатили Видоку шесть лет каторги. Те самые, что полагались Буателю! Впрочем, исполнения приговора Видок дожидаться не стал. То был его первый побег. Смельчака поймали и долго били. Да только плевать ему было на стражников. Видок бежал еще много раз! И стал мастером побегов, непревзойденным «королем каторги». Аррасец научился «развинчивать» собственные суставы и освобождаться от оков, рыть подкопы и проносить в заднем проходе пилки, которыми потом разрушал решетки. Невероятно сильный, он мог оглушить жандарма одним ударом и играючи перевернуть полицейскую карету. Всеядный и лишенный брезгливости, невосприимчивый к жаре и холоду, Видок был способен часами оставаться без движения в тайнике. Он стал хитрым, как венецианский ростовщик, и изворотливым, как цыганская гадалка. И главное – научился терпеть и ждать, сдерживать страсти и надеяться!

…Все знали: сбежать с Брестской каторги теоретически невозможно. Видоку это удалось. В Париже его схватили и направили туда, откуда не возвращаются: в Тулонскую тюрьму, где приковали к нарам двойной цепью. Через несколько недель пушки с бастионов палили, оповещая о побеге Франсуа-Эжена.

Никакого колдовства! Просто-напросто он пронес золото в полых монетах по два су, которые заключенным разрешалось брать с собой в камеру. Если бы Видок слышал в подземных казематах, где отбывал очередной срок, об императорском министре иностранных дел Талейране, заявившем, что город, который неспособна взять осадой армия, падет, едва завидев осла, груженного золотом, он бы двумя руками подписался под этими словами.

Позднее, через много лет, Видок отметит в своих мемуарах:

«Если ты беден и проиграл в первой инстанции, ты не имеешь возможности прибегнуть к кассации. Если у тебя есть 500 франков золотом, чтобы вручить их секретарю суда, тогда, быть может, высший суд изменит решение. У тебя нет 500 франков – значит, тебя правильно судили».

Легенды о подвигах дерзкого заключенного кочевали из тюрьмы в тюрьму по невидимой арестантской почте. Это, однако, вовсе не сделало Видока «своим» в уголовном мире. Да, он был «королем каторги», но, как ни странно, не стал преступником в профессиональном смысле слова. Убогая мораль уголовников была ему чуждой, более того – противной всему естеству. Вынужденный выживать в борьбе и против государственных институтов, и против «милье» – преступной среды, он тяготился этой двойственностью, но однажды, будучи в лионской тюрьме, нашел решение дилеммы:

– Я предлагаю вам свои услуги! Могу выловить всех воров и бандитов, промышляющих во вверенном вам департаменте, – заявил Видок, добившись аудиенции в префектуре полиции у комиссара Дюбуа.

Сыщик откровенно рассмеялся:

– Разумеется, ты попросишь выпустить тебя на свободу! Но почему я должен верить тебе? Ты сбежишь, едва переступив порог тюрьмы!.. Эй, капрал! Уведите этого мерзавца, и чтобы я больше не слышал о нем!

– Постойте, комиссар! – На лице Франсуа-Эжена не дрогнул ни один мускул. – А если я сбегу по дороге и вернусь к вам, вы мне поверите?!

Полицейский только пожал плечами… И часа не минуло, как Видок опять стоял перед комиссаром:

– Смею полагать вы убедились в решительности моих намерений?

С помощью Видока полиция быстро очистила от уголовников Лион и окрест-ности. Бывший зэк без страха и упрека выполнял самую черновую и опасную работу: внедрялся под разными легендами в банды, становился «подсадкой» в камерах смертников, где вызывал на откровения приговоренных к гильотине злодеев, склонял к сотрудничеству с сыщиками других каторжан, выслеживал бандитов.

Слава о новом сотруднике лионской полиции дошла до известного парижского комиссара Анри. Тот вызвал Видока к себе и сделал сначала тайным агентом, а потом начальником бригады. С четырех агентов она быстро выросла втрое. Большинство подчиненных Видока составили выпущенные на свободу каторжане, его бывшие товарищи по несчастью. Смелые, инициативные, не берущие взяток, они быстро отличились в борьбе с преступностью, захлестнувшей Францию, силовые структуры которой были ослаблены бесконечными войнами Наполеона.

Не отсиживался в кабинете и сам Видок. То он появлялся в воровской «малине», переодетый в старуху-побирушку, то выслеживал главаря одной из банд, бродя по дорогам Франции с коробом торговца, то представлялся контрабандистам как подвыпивший боцман с торговой шхуны. Да что там говорить: человек, просидевший столько лет в тюрьме, знал преступную среду как свои пять пальцев. Одним из первых в Европе Видок начинает формировать картотеку уголовного мира и разрабатывать методические пособия по борьбе с преступниками…

Семнадцать лет отдал Франсуа-Эжен любимому делу. За эти годы – только по самым округленным данным – за решетку благодаря его усилиям попало около 20 тысяч уголовников. Каторжанин и рецидивист (давний приговор, вынесенный ему за мошенничество в деле о фиктивном освобождении крестьянина Буателя, никто Видоку не отменял), он добился того, чего не достигла вся французская сыскная служба! Видано ли это?! Новые руководители парижской полиции, пришедшие к власти на волне реставрации Бурбонов, простить бывшему колоднику таких успехов не могли. После стольких лет безупречной службы Видока вынудили уйти в отставку – без орденов, благодарностей и ренты.

В долгу, впрочем, отвергнутый король сыска не остался: уничтожил свою уникальную картотеку, сжег списки «индиктов» – секретных осведомителей, увел за собой своих опытных соратников. Увы! Они не дошли вместе с ним до медных труб, зато вдоволь познали огонь и воду. Эти проверенные в деле люди пригодились Видоку в новом начинании – таков уж был его темперамент: сидеть на месте и ждать погоды он не мог.

Перекупив в провинции бумажную фабрику, экс-сыщик организует (впервые во Франции!) производство бумаги с водяными знаками, затрудняющими поддел-ку векселей. Потом открывает в столице частное детективное агентство: «Я освободил Париж от воров, теперь освобожу торговлю от мошенников». Формально его сыскное бюро специализируется на выяснении кредитоспособности промышленников и торговцев, но Видоку и его сыщикам приходится заниматься всем: от расследования убийств до взыскания задолжностей по векселям. От клиентов отбою нет! Тем более что у него появляются новые осведомители: на биржах и в банках, в министерствах и даже в королевских дворцах. Только за год Видок зарабатывает 6 миллионов франков! По тем временам сумма умопомрачительная.

И тут его опять подводит кипучий темперамент дуэлянта: император сыска выдает журналистам информацию, разоблача-ющую высоких полицейских чинов: один – взяточник, другой – спекулянт, третий стрижет купоны с публичных домов. Такого не прощают! Решением префекта в конторе Видока проводится обыск, изымаются 4 тысячи секретных досье, его самого арестовывают. Что вменяют в вину? Превышение профессиональных полномочий и присвоение полицейских функций.

Судебный процесс, начавшийся 8 мая 1843 года, был богат на сенсации и разоблачения. Если Видок раскрывал подноготную многих из французских политических деятелей той поры, то королевский прокурор Анспаш обвинял экс-каторжанина во всех грехах: от гомосексуализма до, говоря современным языком, рэкета. Несмотря на то, что Видок нанял лучших парижских адвокатов, дело было проиграно: ему присудили 8 лет заключения и 3 тысячи франков штрафа. Как писали репортеры, бывший сыщик, выслушав приговор, «не дрогнул, даже не побледнел, был безучастен и спокоен, с поднятой головой он удалился в тюрьму…» Видок знал: подпиливать решетки ему теперь не надо, достаточно «осла, груженного золотом». Оправданного апелляционной палатой, его выпустили после 87 дней тюрьмы.

Разочаровавшись в столичных коридорах и кабинетах власти, Видок удаляется от дел и берется за написание мемуаров. Талантливый литератор, великолепно владеющий жаргоном уголовников, он пишет легко и с удовольствием. Издатели оспаривают друг у друга право на выпуск его воспоминаний. Писатели – Гюго, Бальзак, Дюма-отец – почитают за честь познакомиться с ним.

Жизнь императора сыщиков принимает новый оборот. Но в апреле 1857 года его разбивает паралич. Он не верит, что сильное, никогда не подводившее его тело на этот раз предало. Несмотря на возраст (81 год), он чувствует себя мальчишкой. Знаками, едва заметным шевелением губ приказывает лакеям насыпать у своей постели землю: истоптавший и изрывший ее, он, подобно легендарному Антею, наберется сил от родной земли!

Старика с тяжелой головой льва приподняли – бесформенное тело в измятом ночном платье уставшего привидения – и поставили босыми ногами на суглинок, принесенный с клумб соседнего сада. Видок рухнул без сил, из его левого глаза стекла долгая слеза.

…Он забыл, что находится в изгнании, в Бельгии. Его родная земля была близко, но все равно бесконечно далеко.